Будем знакомы, заходите в гости. Расскажите, кто вы и о чём мечтаете! Я пишу романы о любви, серых кошках в шляпах и панталонах, собаках с портмоне и звоне колокольчиков.
Живу в маленьком городе под Москвой и радуюсь всякой ерунде. А вы?.....
http://www.fictionbook.ru/author/bormin
http://www.litportal.ru/all/author6730/
http://lib.aldebaran.ru/author/borminsk
"ЦЫГАНОЧКА С ВЫХОДОМ" http://www.sibogni.ru/archive/32/35
"КОВАРНЫЙ МУЖИК" http://www.proza.ru/texts/2008/03/1
"ДАМА ИЗ АМСТЕРДАМА" http://www.moskvam.ru/2004/11/borminska
"СТАНЦИЯ МОСТ" http://www.sibogni.ru/archive/48/57
Глаза открылись. Зато душа съёжилась и съехала с привычной сердечной квартиры аккурат в те места, ой, не будем про них... Иногда лучше обманываться в людях. Тяжко узнать правду о чужом человеке, а о родном?.. От него, от родного и злого, никуда не денешься.
Злая правда, кроме тика в глазах и долгой напуганности в организме, ничего хорошего не приносит. Поймав вора, уже не сделаешь вид, будто вор честный человек и душка. Редкий человек пригласит вора на рюмку чая или на уху. Хотя, конечно, на вкус и цвет...
– Ты не рада? – поняла общее состояние Фаины бодрая после всего-то Маруся Подковыркина. – Ну не страдай так!
( – Не рада… Я думала, ведь они меня )
Тётя Фая ждала день, ждала два... Вот придет участковый Кладовкин и заберет её за отобранные у Валентина деньги. Ведь за самоуправство имеется статья или даже две.
Маруся слушала, ела сметану и давилась смехом:
– Жди! Он сам вор, я тебе говорю!
– Кто вор? Кладовкин? – пугалась тётя Фая.
– И он тоже, а я про Вальку, – разглядывала толстую крынку на просвет Маруся. Что она там видела, Бог её поймёт.
– Мы же его за руку на подоконнике не поймали, – творя творог, сокрушалась Фаина, но с каждым днем сокрушалась всё меньше. Никакой участковый не являлся, ни при кобуре, ни в мундире-сапогах. Никак.
( – Вор – и сытый, и обутый, и одетый – украдёт! – выдвинула последний аргумент Маруся )
Валерий и Злата отодрали дерущихся старика и трёх старух друг от друга и придали ускорение Фаине Александровне и Марье Михайловне, чтобы они, наконец, ушли домой, а то у них ещё каша пригорит. Позаботились, в общем, о бабках беспамятных как могли, дело молодое, кулаки тяжелые... Эх.
И что?
А ничего.
Валентин Михалыч отряхнул расцарапанную Марусей лысину, улыбнулся широко доченьке и зятю:
– Гниды какие! Гниды гнусные!
По дороге мимо окон как раз шли, шатаясь и поддерживая друг друга, Фая с Марусей. В руках у них торчали вырванные с боем деньги.
– Папа, – голосом избалованной девочки спросила Злата. – Что тут случилось? – Круглое лицо в ранних морщинках глядело с заботой и нежностью.
Родная, всхлипнул про себя Валентин. Да я всех на хрен поубиваю ради тебя, доча милая, я в лепёшку расшибусь, но продам для тебя этот чёртов дом, пока он на фиг не сгнил и не рухнул!..
– Злата... папа! Деньги! – начала было Зоя, собирая выдранные волосы с кофты у себя и у супруга. – Ой!
Это Валентин наступил клетчатым тапком на помпонистый шлёпанец жены.
– Валя! – взвизгнула Зоя.
– Ничего, ничего!.. Злата, Валерьян, старухи тут за долгом зашли-вышли. Всё уже хорошо, – улыбнулся Валентин широко и открыто. – Ничего, ничего, всё ровненько.
– Правда, папа, – быстро согласилась дочь своего отца. – Ну что, пойдем Валер?
– Канешна, – закивал румяный Валера. – Если ещё за долгом придут, зовите меня, папа.
Зоя зятя недолюбливала. Вроде правильно всё говорит, а будто издевается. Или начнет шутить, а глаза, как у чикатилы. Не любила Зоя зятя.
Уже целых двадцать лет.
И было это тринадцатого апреля.
На подоконнике лежала колода карт. Когда тётя Фая уходила из дома, под ней были спрятаны две тысячи девятьсот рублей, деньги за ту самую телку. Сто рублей Фаина Александровна сразу отложила, чтобы купить монпансье и ландрину.
Чай с ландрином... Пьёшь чай, а ландрином хрупаешь. Котята удивляются, поднимают глаза, вострят уши, что ты, бабушка, чем хрустишь?
Денег под картами не было.
Тётя Фая искала-искала до ломоты в спине, до дрожи в руках – ни одной денежки ни к даме, ни к валету не прилипло.
( Дверь я закрывала на ключ, )
Нет, ну конечно, Фаина Александровна прожила свою жизнь совсем даже не в теплице для чайных роз, и наивность, которой сияли её глаза, в чём-то была небольшим обманом для окружающих. Тётя Фаина была далеко не дурой. Она просто, сияя глазами, уходила от возможных конфликтов, которые караулят человека буквально на каждом шагу.
То, что у каждого живущего среди людей есть враги, Фая знала и помнила. Даже у самого захудалого и малосильного человечка, который и дышит-то через три раза на пятый и сам никого ни-ни-ни... Как-то так выходит с течением времени, что откуда ни возьмись появляется враг. Вроде лишая на кошачьей лапе.
( Ладно бы за дело! )
И правда, так оно и было! Тётя Фая как начала радоваться жизни, даже смотреть на неё было неудобно. Ну, нельзя же так, всё же семьдесят почти лет.
Да из-за чего? Дед Серёжа? Не-ет. Или все-таки из-за него? Ну ладно, дед, дед. А собственно, какой он дед?
– Еще на мужчину похож, – думала Фаина Александровна, хлопая по щечкам, чтоб они играли и держали цвет.
– Ой, ну как же приятно! – говорила она себе, прислушиваясь, как Сергей Сергеич лазает по крыше, прибивая шиферины.
– Ты чего это такая? – ревниво вглядывалась в Файкино круглое румяное личико Маруся Подковыркина. – Всё не исстаришься никак!
– У нас порода такая, – легко оправдывалась тётя Фая. – Мы до восьмидесяти лет как угорелые бегаем! – и начинала хихикать.
– Ой, да не ври ты, – морщилась Маруся и руками щупала свои обвисшие щёки, одну левую, другую правую.
У Маруси Подковыркиной последний год такая старость произошла в лице, словно потекло оно вниз, хотя ещё живое и тёплое и глазами водит. А потекло.
Ещё прошлую зиму была Маруся такая бодрястая, щёки, как облицовочные кирпичи, и вот, потекло.
А ты не колдуй, вспомнила Фая с досадой, но не сказала ничего, а только посмотрела внимательно в Марусины глаза.
– А я и не колдовала уже двенадцать дней! – развела руками по сторонам Маруся. – Ты што?
– Я-аа? – тётю Фаю словно смыло водой, так она отскочила от своей подруги. – Манька! Я тебе слова не сказала!..
– Правда, чо ль? – пожевала губами Маруся. – Но ведь подумала же ж?
Тётя Фая перекрестила все углы и со словами: “Свят, свят, свят!” перекрестила и Марусю.
– Ну, я пойду, – зевнула Маруся и похлопала красными “под крольчиху” глазами, – полежу, ты мне молочка в бидон ливани.
И протянула свой синий обитый сбоку бидон. Фая с опаской взяла его и пошла наливать.
И вдобавок к крыше, приравненной на улице Пухлякова к ЗАГСу, тётя Фая продала белую тёлочку, ту самую, за деньги! И выходило с точностью до наоборот. Мечта Нафигулиных таяла и высыхала прямо на глазах, а старая безграмотная Файка ходила вокруг дома вслед за коровой и улыбалась, как все невесты, ну вспомните, как они улыбаются...
– Мало ей просто в нашем доме жить! Дом-то скрыпит, – стуча, не жалея кулака, по стенам, восклицал нервным голосом Валентин Михалыч. – Что она творит-то? Сестра твоя, а? Начала половую жизнь заместо замогильной-ой-ой!
– Спи, Валяша, – сама всё ворочалась на диване Зоя. – Спи! Баю-бай...
– Не могу-у, – вскакивал в трусах Валентин Михалыч. – Они там деньги за тёлку считают... Гнусы, гнусы!
– Ой, ну спи, ты так нервничаешь, – умоляла Зоя, ну а какой тут сон.
И если за прошлые годы по большому счету кроме улыбчивой ненависти дело дальше не заходило, то тот апрель 2001 года стал роковым.
– Коли быть собаке битой, найдется и палка, – решил для Фаины Валентин, Зоя молча перекрестила мужа, чтобы заручиться поддержкой Христа, и, обнявшись, супруги крепко заснули.
А тёте Фае с её семьюдесятью тремя юбками такое и не снилось, и не виделось, что раззадорила она своим ненарошным счастьем родных своих на чёрные дела. Ведь говорила ей мамочка Катя – не улыбайся ты на людях, дурочка! Забыла...
– Милая, – чмокал во сне Валентин Михалыч.
– Дорогой, – шептала в объятиях Морфея Зоя Александровна.
Ухаживать за Фаиной дед Серёжа Фазанов в ту весну начал так, что у всей улицы глаза повылезли.
Годы шли, как минуты, а строптивая Файка, от которой пахло, как от маленькой девочки, парным молоком, всё отшучивалась.
– Мальчика нашла! – грозился сам себе дед Серёжа на несговорчивую старушку и первым делом в апреле полез на Фаину крышу с ремонтом.
Чтоб мужчина какой женщине крыши чинил, если это не надежда на любовную связь и понимание, такого на Пухляковской улице во веки веков не было. Если уж крышу полез чинить – припёрло, видно, мужика, кивали на оседланные некоторыми соискателями на женское сердце чердаки прочие невлюблённые соборчане. ( Опять же колечко сплел из серебряной проволоки и бирюзовую каплю туда вдел. )
На комоде синего дерева стояло в ряд двадцать пять будильников. Первый не тикал уже семьдесят с чем-то лет, но выглядел огурцом. В виде черного бобра на осине. Бобёр курил, а циферблат, обгрызенный с обеих сторон, показывал полшестого. И утром, и днем, и в ночь-полночь. Второй с третьим будильники сломались сразу после войны, зато красивы были до умопомрачения – домик и колесо от телеги. Четвертый же был совсем новый, и если его завести, он шел, правда, отдыхая по часу-полтора, но если потрясти его за душу, а лучше постучать им по коленке, начинал тикать в два раза чаще, так что догонял тот час отдыха и даже перегонял. Остальные будильники вели себя тоже не по-христиански. В основном спали, хлопали стрелками, когда взбредётся, смотрели на все философски и тётю Фаю не слушались.
( Кто другой взял бы да отнес их на чердак )
В Зоиной половине в большой комнате стоял шкап - из породы обихода. Это когда вещь уже настолько старая, так изжила себя, хотя и целая, что её совершенно не жалеют и пользуются – кто во что горазд.
С него вытирали пыль раз в пятнадцать лет, и то это считалось шиком для такой-то рухляди. А он жил своей обиходной жизнью и, если был не в настроении, напрочь отказывался открывать двери. Так было и в этот раз.
Валентин последние шесть лет хранил в шкапу коллекцию любопытных вещей. К таковым относились два кухонных ножа, тесак, мясной топорик для разделки зажившихся старух, колун, базука, шесть капроновых веревок и одна верёвочка, кусок хозяйственного мыла, тротиловая шашка, цианистый калий в баночке из-под майонеза «кальве» и кое-то другое, а именно свою злость, которая переливалась в бутылке гавайского рома.
Валентин пил её прямо из горлышка, когда после долгих тыканий и ругательств, наконец, открывал сломанным ногтем тяжелую кривую шкаповую дверцу.
( Когда ром кончался, )
http://ku6ep.livejournal.com/
http://alesya-d.livejournal.com
Тогда тётя Фая на все увещевания со стороны брата и сестры, на неприкрытые угрозы и незатейливый шантаж с лёгким сердцем уступила им целую половину большого дома со всем старым барахлом, которое там находилось. Ну что же, раз им нужно, – пусть берут, а ей и половины хватит. Родные же, не чужие. И сочла тот послепохоронный конфликт решённым. Всё оформила и на ту половину больше ни ногой.
Дом столетний, всё валится внутри, думала тётя Фая, глядишь, брат с сестрой свою половину тоже не оставят на произвол судьбы, они – свою, а уж она – свою. Хорошо, правда?
( Пошли дни, месяцы, годы, )
Да, как умерла Файкина мама Катерина, достался ей этот дом. Хороший? Я бы не сказала, но просторный, не то, что мой. Шесть окошек супротив моих двух. И с чердаком, и крыша в шифере, не дом – корабль. Фрегат? Ну ладно, фрегат.
Мама её, Катя, все рассуждала:
Старый... Ну, старый дом, зато строить не надо, уже есть, стоит, – живи, знай живи! У младшей дочки Зои – квартира в Краснофлотске и дача в Путилове, а у старшенького Юрика – квартира в Москве и дача в Гнилых Прудах. Семьи у обоих, внуки уже покуривают вовсю и пиво хлещут – так и говорила, да-а.
А Фая, как родилась в тридцать втором году в Соборском роддоме нумер два, так и жила при маме с отцом до войны, а после при маме всю жизнь. Отчего, почему? Видно, на судьбе Фаинке так написано, а против судьбы не всякий мастак губу гнуть.
( Достался-то, достался. )
Соборские жители, узнав, за что арестовали деда Голозадова – возмутились. Не поверили. Уж больно нескладная выходила история. Хотя многие мужики в Соборске такими вот самодельными “бомбами” глушили рыбу и в реке и в ручье. Но чтобы машину взорвать, да так же никто не делает!
И как-то не сразу и заметили, где-то через месяц, ну как все открылось – про деда, огнетушители и тайну взрыва “краун-виктории”, в общем, пропустили момент отъезда генерала Бересклетова. Оставил он малоэтажный Соборск навсегда. И Тишку с собой забрал.
Обошел последний раз с Тишкой на плече весь дом.
( – Вот, – говорил Тишке, )
Там самые лучшие - Цыганочка с выходом, Дама из Амстердама, Охота на старушку, Москва в решете.
http://www.ozon.ru/context/detail/id/12
первый раз сама купила на ОЗОНе, чтоб подарить ту же Даму из Амстердама. Дома их уже не осталось давно.
А милиция всё искала бомбиста-террориста-пиротехника. Всё ходил по улице участковый Кладовкин, разговаривал с людьми, присматривался, сопоставлял.
И так думал, и этак. Приглядывался к каждому. Уже май наступил, а всё искали, не бросали. Всем нервы потрепали и ничего не нашли. Ничего. А все дворы на улице обошли с коккер-спаниелем Баксом, натасканным на всякий терроризм. Никаких гранат с миномётами, динамиту в вёдрах и патронов в ящиках. Ничего не нашли. ( Кому же охота в тюрьму садиться? )
А цвета серого перламутра Фаина кошка Тишка так и не вернулась, пропала. Сперва два дня её не было, потом три. Уже восемь дней и девять ночей.
У тёти Фаи начал дергаться глаз, потом второй, из рук валилось всё, вплоть до куска хлеба... Не верите? Просто вы не любили ещё. Вот скажи тёте Фаине – если отдашь, старая, ровно половину всех денег, которые у тебя есть, – то кошка твоя всегда будет при тебе сидеть и светить фонарями глаз, освещать сени. Нате – вытащила бы узелок с остатками всех пенсий Фаина Александровна. Только верните мне мою четырёхлапую красу!
( Но никто не предлагал такого выгодного обмена. )
То, что супругу убили и умерла она не по-людски, генерал переживал тяжело. Тем более что случилось это в городе, в котором последние двадцать лет не было ни одного убийства, даже бытового...
Самоубийства были. Вешались некоторые люди. В основном одинокие мужчины старше пятидесяти девяти лет. А однажды, лет семнадцать назад, застрелился из карабина лесник Ужёгов. До сих пор неясно – отчего и зачем? Все у него вроде было – и не меньше, чем у других: дом свой, жена своя, дочка с сынком, тоже по одной штуке, теща, тесть, большой участок леса, тихая работа...
Тихий город, тихая жизнь, загадочная смерть, не имеющая к этой истории никакого отношения.
( И когда почти три года назад )
Генерал Бересклетов сидел на самом верху в светёлке своего терема и глядел на Всесвятский храм, облупленные луковки которого посверкивали на уровне Эдуардовых глаз, только чуть южнее, примерно за полутора улицами вниз.
Сегодня он ознакомился с протоколом осмотра места аварии на двести восьмом километре трассы ЕД-19. Две папки, в которых сухие факты были изложены по порядку. “Краун-виктория” жены взорвалась еще до того, как столкнулась с полным до краев молоковозом. Это было на самом деле, а не домыслы и сплетни.
На коленях Эдуарда спала и вздыхала во сне цвета серого доминиканского жемчуга семилетняя кошка Тихоня, ранее известная под именем Тишки. Спала себе крепко. Пока тётя Фаина тосковала и беспокоилась: хоть бы жива. Хоть бы жива. Хоть бы жива.
( Эдуард погладил, даже тихо поскреб пальцем кожаный чёрный в пупырышках кошачий нос. )
– Ты, Фая, попроси свово Серёжу, а? – начала на следующий после сальто-мортале день Маруся Подковыркина.
– Какой он мой? – отвлеклась от мытья теплой водой из пластмассового тазика Малышкиного вымени тётя Фаина. – Он совсем даже не мой.
– Правда? Тогда я деда Серёжу себе заберу, – пожала плечами Маруся и, постучав косточкой пальца по бревну притолоки, заметила: – Всю бревнину жуки проели, Фай, Фа-ая, дом-то у тебя какой гнилой стал, скоро упадет, а?
– Слушай, иди, давай, свой дом, хошь, щупай, хошь, стучи! И на корову мою не гляди, у тебя в каждом глазу по шилу.
( – Чтотычтотычтоты! – затрясла головой Маруся. )
И решила Фаина Александровна после такой подлости с Марусей Подковыркиной не водиться. Прямо отвращение какое-то к такой-сякой стала чувствовать, не больше и не меньше.
Утром тренировалась, настропаляла себя:
– Она мне слово, я ей – шиш! Она мне Фая, я ей – шиш! Она мне, пойдем гулять, а я ей кукиш покажу, пусть скосоротится!
Пока по хозяйству стрекотала туда-сюда, туда-сюда, только и присела за день, как Малышку доила, а какой это отдых? Глядь, вечер уже, темно в окнах, кашу не успела выключить, пять минут подгорала... Котята около блюдца сидят, наклонив головы. Ждут. А под иконой в красном углу – Маруся Подковыркина сидит. Скромно так и смотрит смиренными красными глазками.
Как прошла? Кашу, что ль, унюхала? Тётя Фаина, хоть и увидела, а виду не подала. Обойдется. Выжига!
( – Прости меня, окаянную, ну поколдовала я, )
Шёлковый экран с розовым парусом в тумане... Такая вот картинка, шанхайская аппликация висела над Фаиной кроватью. Фая просыпалась, гладила картинку рукой и сердце тук-тук, тук-тук-тук! День начинался для неё с самого раннего утра и шел себе, шел – столько дел, только успевай.
Был апрель, а тётя Фаина не знала, как сказать корове, что за тёлочкой сегодня приедет покупательница – Брюсова такая, из Лепешек. Давно просила у Фаины белую тёлочку, а три года подряд всё бычки и бычки.
– Старая уже, не справляюсь с вами, – оправдывалась перед коровой тётя Фаина.
Малышка плакала, когда дочку укутали в красное байковое одеяло и усадили в “газель”. Маленькая тёлка кричала таким густым басом при расставании с матерью, что тётя Фаина не заметила, проворонила, проглядела – Тишиньки-то нет, опять снова-здорово пропала. Подросшие котята спят под столом на старой кофте, а...
Вечером тётя Фаина села, потом дотянулась и включила телевизор, долго тыкая в сумраке вилкой в розетку.
– Тишка, – вспомнив, позвала она кошку. – Тишка, я давно хотела тебе сказать, зачем ты мышку лапами топтала? Нет, ну поймала, ну давай с ней играть, лапкой подбрасывать, а зачем ты по ней прыгала, Тишка? Нет, ты скажи!
А за столом, подперев кулачком левую щеку, ( сидела )
из жж cuban_okt
На первый взгляд кажется, будто все понимают, что такое дурак, и почему дурак чем дурее,
тем круглее.
Однако, если прислушаешься и приглядишься - поймешь, как часто люди ошибаются,
принимая за дурака самого обыкновенного глупого или бестолкового человека.
( - Вот дурак, - говорят люди. )
– Здравствуйте!
– Здравствуйте, – тихо сказала Фаина и удивилась – вроде никого нет, никого она не видела, кто же это с ней здоровается, кому она отвечает.
Шел сорок какой-то день после похорон Любы. Моросил прозрачный дождик, как раз в пространстве между глазами и улицей.
Тётя Фая шла вслед за коровой, и шли они от ветеринара.
– Скажите, – глухо в спину произнес голос сзади, тётя Фаина обернулась. Между воротами и дорогой стоял новоиспеченный вдовец и смотрел на тётю Фаину сквозь дождь. “Болеете?” – чуть не спросила тётя Фая, но в последнее мгновение не смогла, всё-таки не дед Серёжа перед ней, а большой начальник, как ни крути. “Какой он немолодой уже, кожа нездоровая, – удивилась про себя тётя Фая. ( – Вот ведь генерал, а какой страшенный, )
Соборские мужчины никогда не отличались богатырским ростом, и Брэк с Маятником выглядели на сером фоне низкорослых горожан впечатляюще. Молодые и перспективные, сдобный флегматичный Брэк и хрупкий, постукивающий при ходьбе костями Маятник. Их видно было за две улицы.
Оба – не подумайте чего плохого – работали. Рыли могилы за наличные деньги на дальнем Царёвском кладбище, а ближнего в Соборске и не было никогда. Историческая несправедливость.
А так как на Пухляковской, кроме этих двух вышеозначенных персон, никаких других хулиганов не наблюдалось, автоматически – по звонку генерала – их стали проверять. Где в момент взрыва иномарки генеральши находились оба – Роман Шмильевич Брыкин и Евгений Рустамович Ариффуллин. Если по-простому – Брэк и Маятник.
И ничего подозрительного обнаружено не было. С утра они рыли могилу. Одному такому, Апухтину, который сам, без чьей-либо потной руки помер, опившись водкой. Чем изрядно облегчил жизнь своей замученной им же семье.
Доподлинно также выяснили, что никто ни в то утро, ни днем раньше не видел приезда ни одного “зелёного” москвича, которым ядерная свалка отчего-то была вроде кости в горле. Хотя, собственно, им-то какая разница? Москва далеко, ну что суются? Правда, часть радиоактивных составов, не все, а только небольшая часть, шла через Москву.
Ну и что же? Одним словом – перестраховщики. Сами боятся и другим спать не дают, внушают всякие ужасы.
И поэтому поиск убийц генеральной жены продолжался. Правда, Ефима Гаврилыча Голозадова никто и не подумал причислять к мировому террору. Ну, скажите, вы часто видели в “Дорожном патруле” девяностолетних бомбистов? Я ни разу. И никто не видел.
Ну так, попало во внимание, что дед Голозадов что-то ремонтирует у себя во дворе. Навёз откуда-то на тележке старых огнетушителей и что-то мастерит. Старый человек, одним словом.
Доживает дни.
Когда в лоб задают хоть какой вопрос, редкий человек, если он, скорее старик, чем ребенок, ответит навскидку. У малышни-то, ясно, на любой вопросик сразу же и ответик имеется.
На следующий день, выезжая на работу, Э. Бересклетов вспомнил, как за неделю до Любиной смерти, чуть не наехал на одного такого толстого и свиноподобного молодого мужика, который нес под мышкой коробку, мятую и масляную, кажется, с консервами. И на сигнал уронил её и обложил генерала таким матом, который даже сам Эдуард позволял себе нечасто.
– Куда е...! ..! ...ть! ...уй! ...!!!
( Может, он подложил заряд Любе )
И так-то не принц Эндрю, а уж после похорон жены генерал Эдуард Бересклетов стал похож на свою прежнюю тень. И когда на второй после похорон Любы день акустический колокольчик блямкнул внизу, генерал так и не встал с кресла в глубине каминной. Горевал. Только через полчаса, когда охранник и по совместительству денщик Эммануил доложил о пришедших, генерал выглянул в окно.
( У раскрытых настежь ворот )
Каким образом у тёти Маруси Подковыркиной на чердаке оказалась арфа с двумя струнами и три гигантские метлы, я не спрашивала. Бесполезно.
Тётя Маруся, к примеру, на мой вопрос, купить ли заварки или подождать, пространно отвечала, какие, мол, соседи ненадёжные, а участковый – такая пьяница... ( Местные-то, уличные хулиганы )
И на этом вроде можно заканчивать первую часть истории под названием – ЛЮБОВЬ и переходить ко второй части, не менее бестолковой, зато с многообещающим названием – ОХОТА на СТАРУШКУ.
Но…
Но пока не получается, хотя конец уже близок.
( Тётя Фаина нарадоваться не могла )
А еще через месяц летом был праздник с салютом, выступили мэр Соборска Кочергин и представитель из Москвы Иезуитов. Очень торжественный получился День города. Уже закончили, забетонировали карьер, и через месяц должен был приехать первый состав с ОЯТ.
Высохший и почерневший от руководства стратегическим объектом генерал Эдуард Бересклетов поехал в Москву за орденом и... пропал.
Пухляковские-то, уже привыкшие к новому соседу, даже забеспокоились. У солдатиков из охраны спрашивали – что да где и куда делся? Те только плечами пожимали.
( И всё бы ничего, )
В мае как раз перед открытием хранилища для ОЯТ в Соборск приехала “зелёная” молодежь из Москвы.
Высадился на площади Стачек в центре Соборска автобусный десант из парней и девок симпатичных, глупых, как потом рассказывала всем желающим её послушать Маруся Подковыркина, – зелёные кузнечики, по её словам.
И стали они стрекотать камерами с кулачок, снимать себя, набежавших бабок с дитями и соборскую черёмуховую глушь с золотыми крестиками обеих церквей – Всесвятской и Николы Угодника.
( – Рай земной, )
Profile
![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif)
svet_borminska- Когда деревья были большими
Syndicate
