Будем знакомы, заходите в гости. Расскажите, кто вы и о чём мечтаете! Я пишу романы о любви, серых кошках в шляпах и панталонах, собаках с портмоне и звоне колокольчиков.
Живу в маленьком городе под Москвой и радуюсь всякой ерунде. А вы?.....
http://www.fictionbook.ru/author/bormin
http://www.litportal.ru/all/author6730/
http://lib.aldebaran.ru/author/borminsk
"ЦЫГАНОЧКА С ВЫХОДОМ" http://www.sibogni.ru/archive/32/35
"КОВАРНЫЙ МУЖИК" http://www.proza.ru/texts/2008/03/1
"ДАМА ИЗ АМСТЕРДАМА" http://www.moskvam.ru/2004/11/borminska
"СТАНЦИЯ МОСТ" http://www.sibogni.ru/archive/48/57
У соседей в саду цвел цикламен неаполитанский Розовый Мотылек.
И был тот цикламен, как и все цикламены ничем не примечательный – пушистый разве и ничего такого, ну чтобы там не как у всех. Но в последние два года, как повезли отработанное ядерное топливо за Мокрый лес, отчего-то цикламен на Серёжином участке перед домом вырос, как раз до стропил. И цвёл, и пах, и был так нежен, как и многие цветы, но своими размерами напоминал грёзы любви каких-нибудь великанов, а не людей.
( Фазановым гигантизм цветка внушал немаленькие опасения, ведь Серёжа работал в хранилище за Мокрым лесом, )
Валентин Михалыч знал, что будет жить вечно. Он никогда не курил, берёг себя, бегал по утрам, соблюдал режим. Он знал жизнь, он видел каждого насквозь, а каждую – скрозь.
А эта Файка – ничтожная помеха в продаже старого дома и больше никто. Пыль человеческая. Мусор времени. Кучка костей и тряпья. Да она вот завтра помрёт – и кто огорчится? Нет таких! Её ветром качает, воробей мимо летит, а с Файкиной головы платок сдувает!
Да вот только видишь, он теперь в гробу, а Фаина Александровна холодец поминальный варит.
– Зуб даю! На, Зоя, зуб! – Валентин вытащил чёрный зуб и положил Зое в карман.
( Закашлялся, прикусил язык и... проснулся. )
В большом доме стояла тишина – тихая и кусачая. После такой тишины обычно взрываются бомбы в автобусах, врезаются “боинги” в торговые центры, а старых бабусек находят утонувшими в собственных сидячих ваннах.
В светлой комнате за обеденным столом пили чай. На столе было всё для чая – два фарфоровых чайника, один заварной, чашки и блюдца из синего кобальта, сливовый джем, клубника, солёное печенье и большой белый хлеб с ноздрями.
– Как она не понимает? Это же наш дом, – начал тихо-тихо Валентин, пробуя на вкус мятный чай “Камасутра”. – Наш!
– Да, – вздохнула Зоя, размешивая куски сахара в бокале.
– Она только доживает последние дни, – обезоруживающе тихо пояснил Валентин. – Ведь ей сто лет в обед!
А за стеной, прижавшись ухом к гранёному стакану, а стаканом к стене, сидела на табуретке тётя Фая. И слушала.
– Надо же... надо же... пойду с коровой поговорю!
А в хлеву позади дома стояла белоснежная корова и жевала жвачку. Тётя Фая не стала дослушивать, поднялась с табурета и, согнувшись, пошла во двор. Да не прямо, а через улицу.
– Шестьдесят девять.
– И что? – облизав ложку, положил её рядом с хлебом Валентин Михалыч. – Пора в могилу так и сяк! У нас ведь дети! – выдохнул Валентин. – Наши с тобой, Зоя, внуки...
Внуки Алёнка и Тёмочка, переглядываясь, пили чай с клубникой.
– Она корову держит, молоко ест, творог пьет, – закрыв глаза, речитативом произнесла Зоя.
– А помнишь? – выдохнул Валентин и потряс ложкой. – Как она молока нам давала? Как собакам! Нате, говорит, молочка! А сама-то сливки, небось, жрёт!
– Да-да, Валя, да, – быстро, навроде хронометра закивала Зоя, оглядывая внучат.
– Пойдем, Тёмка, бабке землянку рыть!– встала и потянулась красавица Алёнка.
– У реки?
– Да!
– Вон она, глядите! – вошла из кухни с тарелкой салата Злата.
В окне куда-то шла тётя Фая. Дул ветер. Тётю Фаю сносило в сторону. Куда ветки гнутся, туда и Фая летит.
– Пап! – требовательно спросила Злата после трех чашек чая с печеньем.
– Что, Златочка? – Валентин задохнулся от любви, вжался в твёрдый стул до упора.
– Ты же обещал, что эта кочерыжка не проживет больше года!
– Да, – уверенно кивнул Валентин Михалыч. – Не проживёт. Куда ей!
– Так она уже девять лет живёт и живёт! – поперхнулись сперва Злата, потом Зоя. Чаем.
– Ошибся немножко, – Валентин Михалыч почесал грибок на ноге и тяжело задумался, продолжая при этом тихо-тихо улыбаться. – Просчитался чуть-чуть, Златонька.
– Папа, – как глухому по слогам сказала Злата, вздыхая горько-горько. – На восемь лет ошибся, па-па?
Валентин Михалыч перестал улыбаться и задумался всерьёз. Легко сказать – убить. Посадить могут.
Хотя, конечно, есть способы...
Серёжа Фазанов, сын деда Сергея, по нынешним временам был совсем неправильным. Абсолютно не злой. Нет, постоять он за себя ещё как мог, но вот не сказал ему отец, во избежание непредсказуемых последствий, что с крыши его скинул Валентин, а не голова у него закружилась, а Серёжа сам ни о чём таком и не подумал. Зачем? Разве людей с крыш скидывают? Жизнь не гонконгский боевик, а соборские старики – не каскадёры.
И поэтому продолжал исправно здороваться с Валентином Михайловичем, Зоей и даже отвесил комплимент Злате, своей ровеснице, когда та, подоткнув юбку, дёргала редис с грядки.
– Златка, ну ты наклонилась так! – перегнувшись через забор, удивился Сергей, прикрыв один глаз пустым ведром.
– Как? – разозлилась Злата. У неё с детства реакция на окружающий дурной мир и дремучих людей была одна – колючая.
– Офигительно! – не растерялся Сергей. – Ты чего, Злат?..
– Не может быть! Не могу поверить в такое счастье, сам Серёжа со мной заговорил, – надменно продолжила Злата. – И чего твой старый дурак тебе наплел?
– Какой дурак? Старый? Ха! – не понял Серёжа и не сообразил, что Злата “дураком” называет его отца.
– Не понял?! – не поверила Злата и вгляделась в Серёгину добродушную морду, то есть, конечно, лицо, но очень большое и круглое. – Ну, ты и жук! Жук и есть! Дай я тебе руку пожму!
– Может, лучше – ногу?! – высунулся в окно супруг Валериан и стал наблюдать за ситуацией.
Тётя Фая со своего огорода слышала весь этот разговор, и было ей не по себе, даже нет, было ей – неприятно, что над Серёжей смеются. И решила она Серёже про крышу не говорить, но намекнуть, что с родственниками у неё случились большие нелады по причине их зловредных помыслов и коварных планов.
А так как говорила тётя Фая загадками, деликатно щуря глаза и больше показывая руками, как ей плохо, тошно и хотят её со свету сжить родичи, то Сергей ничего не понял. Ровным счетом. Но про себя подумал – зря отец женится, бабка совсем с ума съехала. Городит чёрт те что... Ну, ладно, глядишь, половина ума у неё, да половина ума у бати, в итоге будет целый ум. Не пропадут. Не в лесу, чай, живём, не в болоте, а в городе.
Тётя Фая со своей стороны поняла, что плохо объяснила и до Сергея не достучалась. И где-то через неделю повторила те же мысли, но уже словами, а не жестами.
– Бабк, тебе лечиться надо, – убеждённо сказал Сергей, которому бабки, старухи и прочие престарелые пигалицы жить нисколько не мешали. – Иди, ба, не морочь мне голову. Иди, чайку попей. Привет отцу! – Серёжа снял с себя и повесил Фаине на шею связку баранок.
– Серый, миня убить хотят, – всхлипнула баба Фая и, разломив баранку, засунула её целиком в рот.
– Не верю! – пробасил Серёжа и пошел к своей зелёной “копейке”.
В машине сидела Серёжина жена Надя и красила большой кистью трепещущие ресницы.
– Сергей, чего бабка хотела-то? – вздохнув, спросила Надя и отряхнула кисть.
– Убить её хотят, – подумав, сказал Серёжа и повторил: – Убить.
– А что, вполне возможно, – достав из шортов помаду, надула губы для поцелуя Надя. – Сейчас, если убить хотят – точно, правда, а вот если озолотить собираются – обязательно без штанов останешься!
Вот раньше-то будто мешало что, а тут с весны как пошли неприятности, одна другой неприятней! Зато как приятно, дед Серёжа что-то делает в своем огороде и заглядывает через забор:
– Ты тут, Фаина?
– Ну...
– И я тут.
Палкой по голове
Начался и шел июнь, а у тёти Фаи, наконец, открылись глаза на всё. ( Первым делом ей вдруг вспомнилось, как )
Если бы, если бы они видели, как дед поломанным кузнечиком лежит на свежей грядке и не шевелит не то, что рукой, или там какой ногой, даже пальчиком...
Два дедовых внука с первобытной яростью мутузили друг друга за то, за что обычно не бьют, но в головах у близнецов ворошилось та-акое, известное только им двоим, куда соваться - равносильно доброму порыву прочесть лекцию о дружбе осам в их гнезде под самыми стропилами...
– Улю-лю-лю-лю! – вопили близнецы, врезаясь друг в друга, как два скорых поезда, но Сашка, нелюбимый дедов внук, в отличие от Серёги, любимого, краем глаза успел заметить большую птицу, которая спикировала с дома старой бабки-соседки, ну той самой... невесты без места - у которой жених без порток. И оттолкнув брательника в самую крапиву, Сашка набрал побольше воздуха в свою грудную клетку и завопил:
– Бжжж-им! – и помчался к забору, перелез по-котовски быстро и, оказавшись в чужом огороде, побелел как мел.
– Блин!
На грядке лежал родной дед, дед, который и пончиками кормил, и даже покурить первый раз дал, правда, один только раз в день Победы, когда все мужики и пьют и курят за тех, кто не дожил до этого светлого дня.
Сашка начал рыдать, он уже понял: с крыши упала не птица, а дед, а Серёга этого полета не видел и побежал по инерции к деду, который, как выпьет, так на земле отдыхает всегда, и не только в летнюю теплынь.
– Пошли, давай, старый, – повернув деда на бок, потряс его Серёга. Дед застонал. – Чего разлёгся на чужих огурцах?
А у бочки с водой стояло корыто на колесах, тётя Фаина возила в нём всяческую тяжесть. В корыте лежал чистый мешок с остатками травы.
Серёжка с Сашкой недолго думая закинули своего наилегчайшего деда в корыто и повезли домой в соседний двор.
И когда Фаина Александровна без пятнадцати шесть подошла к дому с коровой и увидела распахнутый настежь дом, отсутствие милого корыта и грядку огуречную, да в таком похабном состоянии, что у тёти Фаи опустились руки, а тут еще Зоя со своим:
– Что ты падаешь?
Тётя Фаина подумала, раз нет корыта, значит, дед поехал за травой, а что он и к ночи не приехал, ну значит, запамятовал, старый дед-то – не молодой.
Но и утром Сергей Сергеич не пришел, и к вечеру... На третий только день, дедов сын Серёжа притащил на веревке корыто и спросил:
– Тётя Фаина, ты бы, что ль, решала наконец – пойдёшь за мово отца жить или ещё будешь кобениться? Второго полета с крыши мой батя не переживёт.
Тётя Фаина где стояла там и упала.
Всё в конце концов прошло. У деда Серёжи срослись все хрящи где-то через месяц. Тетя Фая его отпаивала варенцом, а что касается отчего и как произошёл тот полет с крыши, дед Сергей вспомнил и сообразил, только как пошел на поправку, но сыну своему ничего говорить не стал... Хотя зря, ну потряс бы Серёжа Валентина. Не стал говорить, но сам не забывал, помнил.
А вот касательно замуж тётя Фаина начала думать – уже без кокетливых “не-не-не” и всяких несерьёзных “не трожь мой передник”.
Потому как, если полез какой мущина на крышу в Соборске ради какой женщины, – это почти девяностапятипроцентное замужество. А уж если упал этот добрый человек с той крыши, хочешь – не хочешь, а можно считать, ты уже замужняя, если, не дай, конечно, Бог, – не вдова.
– Тьфу-тьфу-тьфу!
Не вдова, не вдова.
Если бы дед Фазанов был трезвый, его, видимо, пришлось бы через три дня отпевать во Всесвятской церкви, как раз через две улицы вниз.
Но накануне всему безалкогольному кооперативу выдали аванс. Кассир Желтков Денис Алексеевич и занимался этим ровно половину дня. Молодой практически парень, всего-то двадцать первый год, а уже кассир.
– Далеко пойдешь, Дэн, – получив триста рублей авансу и понюхав денежный аромат, витающий рядом с Желтковым, решил попророчить дед.
В общем, с утра если выпить, днём добавить, а половина пятого собраться на крышу влезть, а потом с неё упасть, то вполне можно остаться в живых. Конечно, если внизу не торчат, оскалившись, восемь вил или там наточенные колы с лопатами.
( У Фаины Александровны, как чувствовала, на том самом месте была свежевскопанная грядка, )
А еще через два дня тётя Фая отлучилась из дома, наказав деду Серёже без неё крышу не ремонтировать. Накануне шел дождь, и обнаружилась еще одна протечка, как раз над комодом, том самом, с будильниками.
– Не лазий, Серёжа!
– Не буду, – согласился дед.
Тётя Фая подошла поближе, дед мастерил из еловой доски скамью под окнами. Два осиновых бревна уже были вкопаны в землю, дед утаптывал дёрн вокруг них, топоча кедами.
Какая она душевная, думал дед, беспокоится, не то, что некоторые. Ну, как, скажи, такую не любить?..
И недолго думая, только Фаина скрылась за околицей, полез на крышу, навроде ловкого кота – шиферину прибивать. Лез и приговаривал:
– Вот придет домой Фаюшка, а у меня дебет с кредитом сошелся... и сальдо я вывел. Да-а-аа...
Влез на самую верхотуру, оседлал конёк и сидит, наблюдает за жизнью с птичьего полета... Высокая у Хвостовых крыша раньше была. Теперь-то бересклетовский дом на улице самый-самый, а раньше выше Фаиного дома были только липа и две сосны.
А внизу по своему участку Валентин Нафигулин костры жёг мусорные.
Быстро бегает, отметил про себя дед и полез потихоньку к слабой шиферине.
Пока лез, взмок. На самый край подползать начал, камешки небесные с крыши вниз падают, осколки от шифера летят-свистят. С-с-з-з-з!..
– Помочь, что ли? – дед Серёжа даже подпрыгнул. Рядом, на расстоянии двух рукопожатий, сидел на своей половине крыши Валентин и улыбался. Скабрезно, – отметил дед.
– Может, помочь молоток подержать? – дружелюбно скалясь, спросил Валентин.
– Ну, помоги, – и машинально отодвинулся от быстрого, как ртуть, Валентина.
Дед Серёжа сам не понял, как с крыши упал.
И-и-и-и-и-и-и-и-ы-ы-ы-ы...
Когда Фаина Александровна через полтора часа вернулась домой вместе с коровой, то обнаружила раскрытым настежь свой дом.
–Серёж! – позвала она. Корова Малышка стояла как раз на том самом месте, где... И было видно, что корова в недоумении.
– Сестричка! – в окне нарисовалась Зоина рыжая голова в парике набекрень. – Сестричка! – залихватски выкрикнула Зоя.
Тётя Фая промолчала.
– Ой-ой! Как ты? – закивала Зоя, вытянув шею.
– Здравствуй, – невпопад сказала Фаина.
Повернулась, сделала два шага к своим дверям и на абсолютно ровном месте упала. Расшибла локоть.
– Ой, – снова запела сзади Зоя, – ой, ой! Что это ты падаешь? Ты же вроде замуж собралась? Ой, ой!
Он скабрезно улыбался смолоду. Как другие могут просто улыбнуться, он не мог взять в толк.
Фая, еще когда в девках была, приметила эту странную особенность Зоиного жениха.
– Ты! – Валентин никогда не называл ни Фаину, ни даже маму Катю по имени, всё тыкал. – Ты, – говорил, – такая же умная, как ленинский ботинок! – это когда Фаина в ФЗУ седьмой класс заканчивала на “четверки”, а по геометрии – “пять”. В ФЗУ учительши были не в пример добрее, не то, что в пятой соборской школе, выдры пергидролевые.
А еще Фаина все вспоминала то время сразу после войны... ( Надеть им было что, а вот обуть – нет. )
Когда сестра Зоя видела свою сестру Фаю, то всё время сравнивала её с собой. Уже шестьдесят лет сравнивала, и сравнение было не в Фаину пользу.
И моложе Зоя. И с образованием. И замужем. И дочь родила. И муж – достойный, начальником всю жизнь проруководил. И внучата выросли почти. И квартира. И две дачи с машинами. И если поставить рядом шестидесятидевятилетнюю Фаю и шестидесятишестилетнюю Зою, то благодаря пухлости Зоя ещё казалась женщиной, а тощая седая Файка – бабкой голенастой.
И Злата, как только народилась, сразу обратила внимание:
– Мама, ты у меня вон какая, не то, что твоя дура сестра!
Дети, они всегда правду говорят, подумала тогда Зоя.
И когда видела Зоя свою сестру Фаю, ей было неприятно, и даже появлялась на щеках Зои такая лёгкая зелень. Такая вот странная особенность. Метаморфоза. Благородная зелень на вытянутом возмущённом лице. Прямо хамелеон, а не Зоя.
Но как-то всё было относительно, но в это девятое лето у Зои просто гусиная кожа при виде сестры Фаи оттопыривалась...
Ну, разве она не понимает, что нельзя так долго жить? – думала про себя Зоя. – Ведь дом-то гниёт на глазах. Ну и как мы его продадим, когда она, наконец, изволит... – недоговаривала, истово крестилась у иконы Зоя.
Валентин помалкивал, только поглядывал на шкап, в котором хранилось кое-что.
Он и покупателя на дом нашёл ещё шесть лет назад, уже помер тот покупатель, объевшись на масленицу блинов с паюсной икрой. Он ещё нашел покупателя, но тот исчез и не давал о себе знать. Третьего покупателя на дом Валентин разве что крестами не осенял, так ему здоровья желал, а тот чего-то кашлять начал. Дом – трещать. А Файка, кокотка престарелая, хахаля себе завела вместо пристойного ухода в вечность, и каждый день в новой юбке щеголяла. Валентин посчитал за неделю – семь разных юбок! Если бы он знал, что у Фаины их семьдесят три выходных и девять по хозяйству, даже подумать не берусь, что с ним сталось бы.
А то, что самому Валентину шел семьдесят четвертый год, а Фаина была девочка шестидесятидевятилетняя, это ему в голову не приходило. Чушь!
Че-пу-ха!
Все воспоминания, от которых тает сердце у Фаины, были об отце. Александре Васильевиче.
Мамы любят сынов, а дочки отцов. Все об этом знают. Фаина Александровна так, как папу Сашеньку, никого не полюбила. Уже сколько, а вы посчитайте с тридцать второго года. Много лет той любви.
Конечно, это хорошо, что не одна я. И Маруся у меня рядом живет, какая-никакая, а подруга, и дед Серёжа... Не оставляет Господь без людей. Вот если бы совсем одной и такая напасть, можно ведь от грусти и умом тронуться...
Тётя Фая с юности очень боялась сойти с ума, вот блажь-то! Но часто, часто, когда случались с ней всякие невыносимые вещи, несчастья от людей и многие дни грусти, она спрашивала себя со всей строгостью:
– А в уме ли я? Не привиделось ли мне? А не наговариваю ли я на того доброго человека, который меня из автобуса взашей вытолкал?.. – Или: – А не споткнулась ли я сама? – первым делом спросила себя тогда еще молодая Файка, когда сбил её на пустой утренней дороге тот велосипедист-садист.
И хоть за девять лет, как умерла мама, много не очень милого было со стороны брата Юрия и сестры Зои, все равно, первым делом тётя Фаина продолжала спрашивать себя – а не кажется ли ей? Может, они её все-таки любят?
Сама-то тётя Фаина тоже грешна и смерти желала один раз... Гитлеру! За папу Александра Васильевича, за милого голубоглазого высокого папу, лучше которого разве только Бог Иисус Христос. Нет. Папа лучше был.
А больше никому. Ни велосипедисту, ни злой одной такой бабе – Киргизке, которая много лет подряд измывалась над молодой тогда Фаинкой на трикотажной фабрике. Просто сживала её со свету. Файка тихая была, и очень своей тишиной Киргизку на зло наводила.
На лугу стрекотали кузнечики, корова объедала салат-траву, а Фая сидела, опустив голову на грудь, и перебирала пальчиками все свои мысли.
И выходило – половина всё хорошо, а другая половина – шипы какие-то, на неё острием направленные.
Ремарка
Противостояние.
Всегда.
Против кого-то или кто-то против тебя. Все – против, бывает и такое, но мне страшно людей, за которых все – за. В этом “за” – кроется какой-то дьявольский обман, и когда он в итоге вскроется, не поздоровится миллионам.
Пока живой, пока хочешь есть, пока жаждешь любви, кто-то автоматом тебя ненавидит. Хоть бы день продыху. Любви и хлеба не хватало всегда.
Жизнь – подарок в одном экземпляре, без дубликата, но ты владеешь ею так же иллюзорно, как тот комар, который сидит на большом медведе и обедает, и то ли будет сыт и пьян, то ли медведь очнётся и прихлопнет лапой.
Дед Сережа Фазанов, когда был молодой, играл на трубе в Соборском ресторане “Три свечи” и дул в тромбон на всех похоронах. И так всю жизнь, пока не устарел и не потерял товарный вид вечного молодца и не перешел на почетную должность сторожа при местном безалкогольном кооперативе, в котором из осетинского спирта мешали всё-всё-всё – и ром, и портвейн, и бренди.
Ухаживал за Фаиной дед Серёжа залихватски – встречал-провожал, ходил враскачку, как моряк, когда шла Фаина с выпаса, и как-то раза три-четыре дул в свою трубу под окном любимой женщины “Кондора”, который все летал над Андами.
– Какого себе Пудельмана нашла, – Валентин скабрезно улыбался на идущих по дороге корову и Фаину, за которыми с баяном шел дед Серёжа и не пел, правда, но пытался. – Зоя, дорогая, меня сейчас вырвет.
– И меня, мам, – голосом избалованной девочки жаловалась от второго окна Злата.
– А мы пойдем за терраску блеванём, – дружно сообщали внучата Тёмочка и Алёнка.
Зоя кусала губы и молчала. Ни слова.
Старость надо уважать
Много ли вы знаете добрых старичков и сердечных старушек? Несть им числа.
Старость надо уважать. Никто её не избежит, если, конечно, не помрёт сразу после получения первой пенсии, опившись красного вина. Торопливые люди были всегда. Не подражайте им, идите своей магистралью.
Как хорошо спать до часу, сразу обедать и сидеть у окна за бегониями, наблюдая интересные события на улице, по которой сам целых сорок лет колесом катился на работу. Как душевно просто сидеть, не тревожась больше о куске хлеба в свой рот.
Дед Серёжа любил так посидеть, но и за работу держался. Спал через ночь не дома, а охраняя вверенный ему цех по розливу безалкогольных вин.
И вот отправился он в тот день с утра на центральный соборский базар купить леску, струны гитарные и мячиков для пинг-понга. Нарядился, надел джинсы, кителёк, фуражку железнодорожную и ботинки на шнурках.
Сначала зашел в рюмочную, потом в пельменную, а на обратном пути, нагруженный и потный, зашел на вокзал купить пончиков близнецам, взял целый килограмм и пудры велел, чтоб насыпали, не жалели.
И вот, сворачивая на родную улицу, нос к носу столкнулся с Валентином Нафигулиным, Фаиным зятем.
Валентин нес на коромысле две полные фляги с водой и не шёл, а бежал.
Сила, подумал про себя дед Серёжа и вдруг вспомнил что-то про деньги за тёлочку, которые этот самый Валентин...
– Эй! Ты чего к Фае лазишь? – заступив дорогу бегущему, начал заикаться дед.
– Какие проблемы? – бодро заулыбался Валентин. И обогнув деда по косой, помчался к своему дому.
– Ты!.. Ты это?! – только и успел выговорить дед. – Ты не придуривайся, кострома!
Только асфальт плавился на том самом месте. Бывают поздней весной в мае такие жаркие дни, всего пять или шесть, – деревья голые, а асфальт течет, как ириски на огне.
– Фая, я ему сказал, – вместе с покупками пришел к Фаине дед. – Хочешь, я сына попрошу этому Валентину ум прочистить?
– А что он тебе сказал?
Дед повторил.
– А ты ему?
Дед Серёжа поскреб под фуражкой, вспомнил два свои слова...
– Ну, я вот это...
Тётя Фая сидела на приступках и думала.
И ничего ей на ум не приходило. Оставалось, как всегда, одно – жить и ждать.
Глаза открылись. Зато душа съёжилась и съехала с привычной сердечной квартиры аккурат в те места, ой, не будем про них... Иногда лучше обманываться в людях. Тяжко узнать правду о чужом человеке, а о родном?.. От него, от родного и злого, никуда не денешься.
Злая правда, кроме тика в глазах и долгой напуганности в организме, ничего хорошего не приносит. Поймав вора, уже не сделаешь вид, будто вор честный человек и душка. Редкий человек пригласит вора на рюмку чая или на уху. Хотя, конечно, на вкус и цвет...
– Ты не рада? – поняла общее состояние Фаины бодрая после всего-то Маруся Подковыркина. – Ну не страдай так!
( – Не рада… Я думала, ведь они меня )
Тётя Фая ждала день, ждала два... Вот придет участковый Кладовкин и заберет её за отобранные у Валентина деньги. Ведь за самоуправство имеется статья или даже две.
Маруся слушала, ела сметану и давилась смехом:
– Жди! Он сам вор, я тебе говорю!
– Кто вор? Кладовкин? – пугалась тётя Фая.
– И он тоже, а я про Вальку, – разглядывала толстую крынку на просвет Маруся. Что она там видела, Бог её поймёт.
– Мы же его за руку на подоконнике не поймали, – творя творог, сокрушалась Фаина, но с каждым днем сокрушалась всё меньше. Никакой участковый не являлся, ни при кобуре, ни в мундире-сапогах. Никак.
( – Вор – и сытый, и обутый, и одетый – украдёт! – выдвинула последний аргумент Маруся )
Валерий и Злата отодрали дерущихся старика и трёх старух друг от друга и придали ускорение Фаине Александровне и Марье Михайловне, чтобы они, наконец, ушли домой, а то у них ещё каша пригорит. Позаботились, в общем, о бабках беспамятных как могли, дело молодое, кулаки тяжелые... Эх.
И что?
А ничего.
Валентин Михалыч отряхнул расцарапанную Марусей лысину, улыбнулся широко доченьке и зятю:
– Гниды какие! Гниды гнусные!
По дороге мимо окон как раз шли, шатаясь и поддерживая друг друга, Фая с Марусей. В руках у них торчали вырванные с боем деньги.
– Папа, – голосом избалованной девочки спросила Злата. – Что тут случилось? – Круглое лицо в ранних морщинках глядело с заботой и нежностью.
Родная, всхлипнул про себя Валентин. Да я всех на хрен поубиваю ради тебя, доча милая, я в лепёшку расшибусь, но продам для тебя этот чёртов дом, пока он на фиг не сгнил и не рухнул!..
– Злата... папа! Деньги! – начала было Зоя, собирая выдранные волосы с кофты у себя и у супруга. – Ой!
Это Валентин наступил клетчатым тапком на помпонистый шлёпанец жены.
– Валя! – взвизгнула Зоя.
– Ничего, ничего!.. Злата, Валерьян, старухи тут за долгом зашли-вышли. Всё уже хорошо, – улыбнулся Валентин широко и открыто. – Ничего, ничего, всё ровненько.
– Правда, папа, – быстро согласилась дочь своего отца. – Ну что, пойдем Валер?
– Канешна, – закивал румяный Валера. – Если ещё за долгом придут, зовите меня, папа.
Зоя зятя недолюбливала. Вроде правильно всё говорит, а будто издевается. Или начнет шутить, а глаза, как у чикатилы. Не любила Зоя зятя.
Уже целых двадцать лет.
И было это тринадцатого апреля.
На подоконнике лежала колода карт. Когда тётя Фая уходила из дома, под ней были спрятаны две тысячи девятьсот рублей, деньги за ту самую телку. Сто рублей Фаина Александровна сразу отложила, чтобы купить монпансье и ландрину.
Чай с ландрином... Пьёшь чай, а ландрином хрупаешь. Котята удивляются, поднимают глаза, вострят уши, что ты, бабушка, чем хрустишь?
Денег под картами не было.
Тётя Фая искала-искала до ломоты в спине, до дрожи в руках – ни одной денежки ни к даме, ни к валету не прилипло.
( Дверь я закрывала на ключ, )
Нет, ну конечно, Фаина Александровна прожила свою жизнь совсем даже не в теплице для чайных роз, и наивность, которой сияли её глаза, в чём-то была небольшим обманом для окружающих. Тётя Фаина была далеко не дурой. Она просто, сияя глазами, уходила от возможных конфликтов, которые караулят человека буквально на каждом шагу.
То, что у каждого живущего среди людей есть враги, Фая знала и помнила. Даже у самого захудалого и малосильного человечка, который и дышит-то через три раза на пятый и сам никого ни-ни-ни... Как-то так выходит с течением времени, что откуда ни возьмись появляется враг. Вроде лишая на кошачьей лапе.
( Ладно бы за дело! )
И правда, так оно и было! Тётя Фая как начала радоваться жизни, даже смотреть на неё было неудобно. Ну, нельзя же так, всё же семьдесят почти лет.
Да из-за чего? Дед Серёжа? Не-ет. Или все-таки из-за него? Ну ладно, дед, дед. А собственно, какой он дед?
– Еще на мужчину похож, – думала Фаина Александровна, хлопая по щечкам, чтоб они играли и держали цвет.
– Ой, ну как же приятно! – говорила она себе, прислушиваясь, как Сергей Сергеич лазает по крыше, прибивая шиферины.
– Ты чего это такая? – ревниво вглядывалась в Файкино круглое румяное личико Маруся Подковыркина. – Всё не исстаришься никак!
– У нас порода такая, – легко оправдывалась тётя Фая. – Мы до восьмидесяти лет как угорелые бегаем! – и начинала хихикать.
– Ой, да не ври ты, – морщилась Маруся и руками щупала свои обвисшие щёки, одну левую, другую правую.
У Маруси Подковыркиной последний год такая старость произошла в лице, словно потекло оно вниз, хотя ещё живое и тёплое и глазами водит. А потекло.
Ещё прошлую зиму была Маруся такая бодрястая, щёки, как облицовочные кирпичи, и вот, потекло.
А ты не колдуй, вспомнила Фая с досадой, но не сказала ничего, а только посмотрела внимательно в Марусины глаза.
– А я и не колдовала уже двенадцать дней! – развела руками по сторонам Маруся. – Ты што?
– Я-аа? – тётю Фаю словно смыло водой, так она отскочила от своей подруги. – Манька! Я тебе слова не сказала!..
– Правда, чо ль? – пожевала губами Маруся. – Но ведь подумала же ж?
Тётя Фая перекрестила все углы и со словами: “Свят, свят, свят!” перекрестила и Марусю.
– Ну, я пойду, – зевнула Маруся и похлопала красными “под крольчиху” глазами, – полежу, ты мне молочка в бидон ливани.
И протянула свой синий обитый сбоку бидон. Фая с опаской взяла его и пошла наливать.
И вдобавок к крыше, приравненной на улице Пухлякова к ЗАГСу, тётя Фая продала белую тёлочку, ту самую, за деньги! И выходило с точностью до наоборот. Мечта Нафигулиных таяла и высыхала прямо на глазах, а старая безграмотная Файка ходила вокруг дома вслед за коровой и улыбалась, как все невесты, ну вспомните, как они улыбаются...
– Мало ей просто в нашем доме жить! Дом-то скрыпит, – стуча, не жалея кулака, по стенам, восклицал нервным голосом Валентин Михалыч. – Что она творит-то? Сестра твоя, а? Начала половую жизнь заместо замогильной-ой-ой!
– Спи, Валяша, – сама всё ворочалась на диване Зоя. – Спи! Баю-бай...
– Не могу-у, – вскакивал в трусах Валентин Михалыч. – Они там деньги за тёлку считают... Гнусы, гнусы!
– Ой, ну спи, ты так нервничаешь, – умоляла Зоя, ну а какой тут сон.
И если за прошлые годы по большому счету кроме улыбчивой ненависти дело дальше не заходило, то тот апрель 2001 года стал роковым.
– Коли быть собаке битой, найдется и палка, – решил для Фаины Валентин, Зоя молча перекрестила мужа, чтобы заручиться поддержкой Христа, и, обнявшись, супруги крепко заснули.
А тёте Фае с её семьюдесятью тремя юбками такое и не снилось, и не виделось, что раззадорила она своим ненарошным счастьем родных своих на чёрные дела. Ведь говорила ей мамочка Катя – не улыбайся ты на людях, дурочка! Забыла...
– Милая, – чмокал во сне Валентин Михалыч.
– Дорогой, – шептала в объятиях Морфея Зоя Александровна.
Ухаживать за Фаиной дед Серёжа Фазанов в ту весну начал так, что у всей улицы глаза повылезли.
Годы шли, как минуты, а строптивая Файка, от которой пахло, как от маленькой девочки, парным молоком, всё отшучивалась.
– Мальчика нашла! – грозился сам себе дед Серёжа на несговорчивую старушку и первым делом в апреле полез на Фаину крышу с ремонтом.
Чтоб мужчина какой женщине крыши чинил, если это не надежда на любовную связь и понимание, такого на Пухляковской улице во веки веков не было. Если уж крышу полез чинить – припёрло, видно, мужика, кивали на оседланные некоторыми соискателями на женское сердце чердаки прочие невлюблённые соборчане. ( Опять же колечко сплел из серебряной проволоки и бирюзовую каплю туда вдел. )
На комоде синего дерева стояло в ряд двадцать пять будильников. Первый не тикал уже семьдесят с чем-то лет, но выглядел огурцом. В виде черного бобра на осине. Бобёр курил, а циферблат, обгрызенный с обеих сторон, показывал полшестого. И утром, и днем, и в ночь-полночь. Второй с третьим будильники сломались сразу после войны, зато красивы были до умопомрачения – домик и колесо от телеги. Четвертый же был совсем новый, и если его завести, он шел, правда, отдыхая по часу-полтора, но если потрясти его за душу, а лучше постучать им по коленке, начинал тикать в два раза чаще, так что догонял тот час отдыха и даже перегонял. Остальные будильники вели себя тоже не по-христиански. В основном спали, хлопали стрелками, когда взбредётся, смотрели на все философски и тётю Фаю не слушались.
( Кто другой взял бы да отнес их на чердак )
В Зоиной половине в большой комнате стоял шкап - из породы обихода. Это когда вещь уже настолько старая, так изжила себя, хотя и целая, что её совершенно не жалеют и пользуются – кто во что горазд.
С него вытирали пыль раз в пятнадцать лет, и то это считалось шиком для такой-то рухляди. А он жил своей обиходной жизнью и, если был не в настроении, напрочь отказывался открывать двери. Так было и в этот раз.
Валентин последние шесть лет хранил в шкапу коллекцию любопытных вещей. К таковым относились два кухонных ножа, тесак, мясной топорик для разделки зажившихся старух, колун, базука, шесть капроновых веревок и одна верёвочка, кусок хозяйственного мыла, тротиловая шашка, цианистый калий в баночке из-под майонеза «кальве» и кое-то другое, а именно свою злость, которая переливалась в бутылке гавайского рома.
Валентин пил её прямо из горлышка, когда после долгих тыканий и ругательств, наконец, открывал сломанным ногтем тяжелую кривую шкаповую дверцу.
( Когда ром кончался, )
http://ku6ep.livejournal.com/
http://alesya-d.livejournal.com
Тогда тётя Фая на все увещевания со стороны брата и сестры, на неприкрытые угрозы и незатейливый шантаж с лёгким сердцем уступила им целую половину большого дома со всем старым барахлом, которое там находилось. Ну что же, раз им нужно, – пусть берут, а ей и половины хватит. Родные же, не чужие. И сочла тот послепохоронный конфликт решённым. Всё оформила и на ту половину больше ни ногой.
Дом столетний, всё валится внутри, думала тётя Фая, глядишь, брат с сестрой свою половину тоже не оставят на произвол судьбы, они – свою, а уж она – свою. Хорошо, правда?
( Пошли дни, месяцы, годы, )
Да, как умерла Файкина мама Катерина, достался ей этот дом. Хороший? Я бы не сказала, но просторный, не то, что мой. Шесть окошек супротив моих двух. И с чердаком, и крыша в шифере, не дом – корабль. Фрегат? Ну ладно, фрегат.
Мама её, Катя, все рассуждала:
Старый... Ну, старый дом, зато строить не надо, уже есть, стоит, – живи, знай живи! У младшей дочки Зои – квартира в Краснофлотске и дача в Путилове, а у старшенького Юрика – квартира в Москве и дача в Гнилых Прудах. Семьи у обоих, внуки уже покуривают вовсю и пиво хлещут – так и говорила, да-а.
А Фая, как родилась в тридцать втором году в Соборском роддоме нумер два, так и жила при маме с отцом до войны, а после при маме всю жизнь. Отчего, почему? Видно, на судьбе Фаинке так написано, а против судьбы не всякий мастак губу гнуть.
( Достался-то, достался. )
Соборские жители, узнав, за что арестовали деда Голозадова – возмутились. Не поверили. Уж больно нескладная выходила история. Хотя многие мужики в Соборске такими вот самодельными “бомбами” глушили рыбу и в реке и в ручье. Но чтобы машину взорвать, да так же никто не делает!
И как-то не сразу и заметили, где-то через месяц, ну как все открылось – про деда, огнетушители и тайну взрыва “краун-виктории”, в общем, пропустили момент отъезда генерала Бересклетова. Оставил он малоэтажный Соборск навсегда. И Тишку с собой забрал.
Обошел последний раз с Тишкой на плече весь дом.
( – Вот, – говорил Тишке, )
Там самые лучшие - Цыганочка с выходом, Дама из Амстердама, Охота на старушку, Москва в решете.
http://www.ozon.ru/context/detail/id/12
первый раз сама купила на ОЗОНе, чтоб подарить ту же Даму из Амстердама. Дома их уже не осталось давно.
А милиция всё искала бомбиста-террориста-пиротехника. Всё ходил по улице участковый Кладовкин, разговаривал с людьми, присматривался, сопоставлял.
И так думал, и этак. Приглядывался к каждому. Уже май наступил, а всё искали, не бросали. Всем нервы потрепали и ничего не нашли. Ничего. А все дворы на улице обошли с коккер-спаниелем Баксом, натасканным на всякий терроризм. Никаких гранат с миномётами, динамиту в вёдрах и патронов в ящиках. Ничего не нашли. ( Кому же охота в тюрьму садиться? )
А цвета серого перламутра Фаина кошка Тишка так и не вернулась, пропала. Сперва два дня её не было, потом три. Уже восемь дней и девять ночей.
У тёти Фаи начал дергаться глаз, потом второй, из рук валилось всё, вплоть до куска хлеба... Не верите? Просто вы не любили ещё. Вот скажи тёте Фаине – если отдашь, старая, ровно половину всех денег, которые у тебя есть, – то кошка твоя всегда будет при тебе сидеть и светить фонарями глаз, освещать сени. Нате – вытащила бы узелок с остатками всех пенсий Фаина Александровна. Только верните мне мою четырёхлапую красу!
( Но никто не предлагал такого выгодного обмена. )
То, что супругу убили и умерла она не по-людски, генерал переживал тяжело. Тем более что случилось это в городе, в котором последние двадцать лет не было ни одного убийства, даже бытового...
Самоубийства были. Вешались некоторые люди. В основном одинокие мужчины старше пятидесяти девяти лет. А однажды, лет семнадцать назад, застрелился из карабина лесник Ужёгов. До сих пор неясно – отчего и зачем? Все у него вроде было – и не меньше, чем у других: дом свой, жена своя, дочка с сынком, тоже по одной штуке, теща, тесть, большой участок леса, тихая работа...
Тихий город, тихая жизнь, загадочная смерть, не имеющая к этой истории никакого отношения.
( И когда почти три года назад )
Генерал Бересклетов сидел на самом верху в светёлке своего терема и глядел на Всесвятский храм, облупленные луковки которого посверкивали на уровне Эдуардовых глаз, только чуть южнее, примерно за полутора улицами вниз.
Сегодня он ознакомился с протоколом осмотра места аварии на двести восьмом километре трассы ЕД-19. Две папки, в которых сухие факты были изложены по порядку. “Краун-виктория” жены взорвалась еще до того, как столкнулась с полным до краев молоковозом. Это было на самом деле, а не домыслы и сплетни.
На коленях Эдуарда спала и вздыхала во сне цвета серого доминиканского жемчуга семилетняя кошка Тихоня, ранее известная под именем Тишки. Спала себе крепко. Пока тётя Фаина тосковала и беспокоилась: хоть бы жива. Хоть бы жива. Хоть бы жива.
( Эдуард погладил, даже тихо поскреб пальцем кожаный чёрный в пупырышках кошачий нос. )
Profile
![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif)
svet_borminska- Когда деревья были большими
Syndicate
